Ещё с момента своего бытия на «Селестиале» Вёчью относился к тестам с определённой прохладцей. Нет-нет, он никогда и не думал увильнуть от всего разнообразия проверок, которыми мудрая верхушка предупреждала возникновение внештатных ситуаций, и выполнял всё точно и в срок, но вот личное его отношение было чуть ниже условного нуля. Сейчас же, пребывая на Терре, он и подавно испытывал определённые опасения. Здравым умом оценивая собственное состояние, он ощущал разлад внутри, Терра всё ещё ему не нравилась, и радости по утрам от того, что просыпаешься в кровати, а не дрейфующим где-то под потолком, он, конечно же, не испытывал. Наивно было бы полагать, что ему удастся всё это скрыть, разве что малую часть, и то, при определённом везении, уж в качестве таких проверок Вёчью не сомневался.

Неудивительно, что, придя первым – так значилось в списке тестирования – он не проявлял явного рвения. Нет, он был аккуратен и в выборе времени, и в вопросе внешнего вида, пусть и с вездесущей кофтой, которую Вёчью, похоже, не променял бы ни на что, и потенциальная вечность пряжи, из которой она была сделана, хранила бы этот союз крайне долго. Но пришёл он строго вовремя, а не на несколько минут раньше, а на лице у него царило спартанское спокойствие без какой-либо искры интереса.

– Здравствуйте, – кивнул он Ниссе, замирая у входа. Ни дать, ни взять, образец послушания, и здесь он ничего не изображал. Впрочем, он вообще ничего не изображал. Нелюбовь или, скорее, определённый холод в отношении к таким процедурам, не являлись знаком того, что он, например, попытается всех обмануть и выдать собственное состояние как норму. Нет, обнажаться перед врачами даже в душевном смысле он просто не любил. Но личное отношение никогда не должно влиять на результаты.

На кресле он задержал взгляд куда дольше, чем на самой Ниссе, пытаясь выцепить из памяти подходящие модели и их применение, на Ниссу он глянул только мельком, уловив какое-то незримое сходство, вот только с кем, он понять не мог. Разум, подсунувший фамилию этой женщины, развеял сомнения, на брата она действительно была неуловимо похожа. Осмотр кресла закончился ничем, к тому же, пора было занять внимание чем-то несравнимо более полезным, поэтому Вёчью переключился на объяснения, пропускать которые в таком случае, как минимум, неправильно и чревато.

Впрочем, Нисса объясняла всё более чем подробно. Несмотря на то, что Вёчью буквально рвался (пусть и мысленно) закончить всё поскорее, к тесту на терминале он обращаться не спешил, внимательно разбирая сказанное в голове и иногда кивая, чтоб показать сосредоточенное внимание. С толку его сбила только улыбка, на которой Вёчью рассеяно моргнул. С такой улыбкой его, например, гладили по щеке, и он надеялся, что вот такой опыт ему точно не придётся повторять.

– Я всё понял, – заключил он, когда лёгкий разлад в мыслях исчез, и уселся в кресло, пока, разумеется, без подготовки к подключению. На терминале, с которым Вёчью избегал расставаться даже по ночам, уже высвечивалась нужная страница.

Оценивать степень нужности вопросов он не пытался, вникая в их суть, а не пытаясь по-детски упрямо окрестить их глупыми, например. Но уже первый, точнее, первый с половиной, вопрос заставил его задуматься.

«Кем ты являешься?»

Вёчью без особой задержки пробежался по клавишам.

«Представитель поколения XZ90»

«Нравится ли тебе это?»

Вёчью, кажется, нахмурился, пытаясь уловить смысл вопроса. На беду, он забыл спросить, есть ли какие-то критерии ответа, и сейчас откровенно сомневался. Когда он начал набирать ответ, выглядело это менее уверенно.

«Это то, что невозможно изменить, но да, меня это устраивает»

На втором вопросе он споткнулся точно так же, но тут же уверенно набрал «нет» дважды. Потом, словно передумав, исправил два «нет» на два «условно», и только после этого переключился на следующий вопрос.

«Интересны ли тебе вещи, выходящие за пределы твоей изначальной компетенции». Здесь было проще. Вёчью написал «да», не вдаваясь в подробные рассуждения о том, что саморазвитие не только было в него заложено, но и нравилось ему как процесс. Со своей оценкой он тоже не задержался, набрав «мы делались по одному стандарту, так что «один из», и на этом успокоился.

«Любишь ли ты купаться?». Несмотря на очевидную простоту вопроса среди уже сказанных, на нём Вёчью застрял ещё больше. На «Селестиале» по понятным причинам это было не проверить, душ там был скорее обязанностью, чем чем-то большим. Да и душ – это ведь не «купаться». Он, конечно, видел бассейны на Терре и знал про озеро рядом со школой, но только знал. Впрочем, ванна в комнате ему определённо нравилась. Но входит ли это сюда?..

«Ни разу не пробовал», в итоге честно признался Вёчью.

На вопросе про розовый цвет Вёчью невольно покосился на собственную кофту, но без задержки ответил «цвет – это просто субъективная характеристика». Ему действительно было всё равно, какого цвета на нём кофта, носил он её скорее потому, что неосознанно помнил руки, на него эту кофту когда-то надевшие. Но этого не было в вопросе, а потому Вёчью об этом умолчал. Излишняя откровенность – тоже отклонение от нормы.

Следующий вопрос заслужил не менее холодный ответ: «симпатии к числам мне непонятны». Вопрос про ощущение пристального взгляда совершенно его не смутил и получил краткое «нет». Предпоследний вопрос явно требовал чего-то пространного, и пальцы Вёчью забегали по клавишам без перерывов и долгих пауз.

«Нив Мезьер. Меня беспокоит её самоидентификация и отношение к себе. Нормой явно не является то, что она хочет не отличаться от людей и воспринимает себя как слабый результат. Я бы хотел это исправить»

Предел откровенности был достигнут, на счастье, оставался только один вопрос. Вёчью, кажется, вздохнул, поняв его суть. Вот такие оценки он откровенно не понимал. Привлекательность – что это? Ещё одно субъективное понятие, как в случае с цветом или числами. И как он должен это воспринять, если понятие привлекательности ему чуждо?

«Не знаю», он всё-таки решил и здесь не кривить душой, «Для меня нет такого понятия»

Как только он закончил с вопросами, несмотря на всё спокойствие, Вёчью сразу стало ощутимо легче. Необходимость переходить к более трудной, как её охарактеризовала Нисса, части теста, совершенно не пугала.

Терминал на этот раз был совершенно спокойно оставлен в раздевалке, поверх него была сложена кофта. Поначалу пребывающий в некоем подобии радости от того, что с вопросами покончено, Вёчью выпустил из внимания, что на этот раз ему придётся раздеваться полностью, а потом, когда дело дошло до белья, на минуту застыл, словно дело шло о снятии с себя куска кожи.

Смешно – он ненавидел раздеваться перед кем-то. Даже во время калибровки систем не пожалел одежду, которую пришлось бросить в стирку сразу после, потому что следовая часть геля так просто не исчезала. Ещё более смешно то, что Вёчью сам не мог дать какую-то характеристику причин, которые заставляли его избегать чего-то такого. Разве что тело казалось ему отвратительно человеческим, все физические различия были внутри или незаметны глазу, но даже этого, казалось, было мало для такого старательного стремления себя прикрыть.

Пришлось пересилить себя, и на счастье, выходить под чужие взгляды ему всё же было не нужно (иначе, возможно, он бы не вышел даже под страхом провала теста), только идти дальше, в клин-капсулу, повинуясь инструкциям безликого помещения. В виртуальную реальность он теперь почти спешил, словно условное забытье могло защитить его от посторонних взглядов.

Отредактировано Virtue (2017-03-07 07:29:39)

Как только виртуальная реальность приняла его в свои объятия, закрыв от внешнего мира и непроницаемой дверью, и слоем геля, Вёчью успокоился. Указание извне он понял, но отзываться не спешил, давая себе привыкнуть к тому, чего, по сути, не случалось давно: пребыванию в виртуальном теле, которое полностью соответствовало его внешним стандартам. Обратный подводный камень, обычно случается наоборот.

Он несколько раз пошевелил руками, попробовал шевельнуть пальцами ног и взъерошил собственные волосы, на какую-то секунду промахнувшись мимо них, словно искал кого-то ростом повыше, но то была не ошибка виртуальной системы. Убедившись, что от этого не зарябило в глазах, тонкие пальцы не отказались его слушать, а волосы вели себя естественно, Вёчью кивнул и подтвердил свою готовность коротким «всё чувствую».

Тогда программное «нигде» отозвалось на его подтверждение (точнее, конечно, на команду операторов), начав перестраиваться. Вёчью не спешил шевелиться или ещё как-то пробовать связать себя с этим миром, он ждал, пока мир полностью сформируется. Правило безопасности. Провалиться в текстуры из-за небольшой ошибки – не то, чего он бы хотел. Поэтому он висел в этом мире без толковой точки опоры и смотрел. Более того, постепенно узнавал. Эти звёзды он наблюдал на протяжении одиннадцати (точнее, десяти с хвостом) лет со всех доступных ему ракурсов, которых было не так много, а потому мог запомнить.

Всё же, этот космос был ненастоящим, и даже так, при всём ощущении подделки, Вёчью ощущал лёгкую тоску. Всё его существо будто рвалось именно к этому, радостно восклицая, что именно для этого его создали, а он наблюдал за этим сверху с лёгкой грустью. Даже так, подделка определённо вызывала в нём какие-то чувства, раз Вёчью прикрыл глаза на несколько секунд, словно не мог этого всего видеть. Но появления стула, всё же, он не пропустил.

Там, где обычные люди, скорее всего, терялись бы, Вёчью возникшее чувство того, что с ним это не в первый раз, пытался анализировать, пытливо смотря и на стол, покрытый скатертью в цветочек – Вёчью был уверен, что вот там, где она складывается некрасивой складкой, маскируется выдранный кусок, на салфетку – в ней должен был быть замятый уголок, слегка посеревший на сгибе, на фарфоровый сервиз – одна из чашек с небольшой трещиной. И чашек три.

Он не мог утверждать с полной гарантией, но, кажется, он догадывался, что это такое. Ведь из своей жизни, не блиставшей яркими событиями, он не помнил только одно. Знал причины, но не помнил, будто этот период старательно закрывали фильтрами. Только там мир одновременно так размывался и был чётким в деталях. Человеческий силуэт напротив точно так же плыл, растекался, отталкивал взгляд так, что сконцентрироваться было невозможно. Нисса сказала поприветствовать его – Вёчью был уверен, что «её» – но он не помнил нужного имени.

– Здравствуй, – выдохнул Вёчью, обычно верный прилипшей, как старый пластырь, вежливости, совершенно фамильярно, снимая очки и смотря на силуэт рассеянным взглядом, будто он и вправду был близорук.

Неважно, ошибался он или нет, ему казалось, что силуэт был именно «ею». Отсутствие третьего стула не задело, нет, только на секунду заставило сомневаться, третий всегда был, только он тоже попадает под барьер так называемой защиты, и Вёчью до сих пор не может найти в памяти нужные подробности. Возможно, он действительно ошибался, и это была не «она», раз не было третьего.

Руки с зажатыми в тонких пальцах очками легли на стол, словно их ждала непринуждённая беседа.

Стоило отметить, что виртуальный мир здесь обсчитывался гораздо лучше, чем во время калибровки систем, не было дрожания, не было видно разлетающихся и собирающихся полигонов. Когда фигура напротив оформилась полноценно, казалось, что изображению просто прибавили резкости. Вёчью не вздрогнул. Нет, он этого не ждал, но отчётливо понимал, «её» здесь не будет. Если эта виртуальная реальность копается у него в голове, обойти запрещённые барьеры даже она не может. Неоткуда взять лицо «той женщины», поэтому перед ним он сам – «она сама». В половой принадлежности образа напротив и сомневаться не стоило. Вёчью смотрел, и ему не было страшно. Было ожидание: что «она» сделает? Он мог сидеть так ещё вечность, не меняясь в лице.

Зазвучавший собственный голос был скопирован почти точно, но видоизменён до хриплого женского. Вёчью это шло. «Ей» – не очень, как ему казалось. «Ей» бы пошло что-то нарочито женское, раз она – зеркальная копия, одинаковая с виду, но, по сути, вывернутая наоборот.

– Знаю, – Вёчью будто стряхнул наваждение, отвечая «самой себе», и потянулся к чайнику, оставив очки на столе. Он не спешил, видя, как она расставляет чашки, та, что с трещинкой, ожидаемо ушла в сторону, будто к тому, для кого забыли поставить стул. И это было правильно, слегка треснутая чашка не принадлежала ни ему, ни «ей». Кому именно, Вёчью не задавался вопросом, просто знал, что так надо. Он так же безукоризненно налил чаю в три чашки, не забыв в третью, с трещинкой, бросить три кубика сахара, не поленившись для этого взять щипцы. Себе сахар он не клал, как и «себе» – знал, что не нужно.

«Она» говорила, и говорила именно то, что сказал бы он сам. Вёчью не любил чаепития, ему было всё равно, зачем люди стремятся собираться за столом. Кажется, за этим же столом он всегда молчал, не забывая подливать ещё чаю и подкладывать три кубика сахара в кружку с трещинкой. Она кем-то опустошалась снова и снова, снова и снова, пока собственная чашка успевала опустеть едва ли на треть. Звука в этих воспоминаниях не было, раскрывал ли Вёчью рот для разговоров, он, кажется, не мог вспомнить.

– Нет, не весело. – ответил Вёчью, смотря на розовую кофту, которая была теперь, всё верно, на чужом теле. Кофта не могла существовать в двух экземплярах, она всегда была только одна. Сначала на «той женщине», потом на нём самом. Это тоже укладывалось в логику происходящего, ведь здесь он ещё не приступил к своим обязанностям, несмотря на то, что часть мира была из чуть более близкого прошлого. – Я – он говорил это так, будто говорил «ты», – не люблю сахар, не умею пить кипяток. Хлюпающие звуки, с которыми это делают, меня раздражают, – он скользнул взглядом по третьей чашке, словно ожидая найти её пустой. – Очки постоянно съезжают с носа. И поговорить мне не о чем. Я молчу.

Он будто составлял отчёт, подробный настолько, насколько позволяла ему память. Будто не сидела напротив него его точная копия, нет, он сам. Будто его просили рассказать о том, что было.

В одном он был предельно точен – ответ на заданный вопрос. Ему – или «ей» – не весело.

– Я терплю эту формальность.

Отредактировано Virtue (2017-03-07 21:26:21)

Он не удивился, найдя чашку пустой. Скорее, он бы не удивился, найдя чашку нетронутой, будто это нарушало крайне вывернутую логику выстроенного перед ним мира. Странно, но Вёчью, до этого тщательно помнящий, что он проходит тест, сейчас выпустил это из внимания. Не потому, что беседа была интересной, она была такой же вывернутой, а потому, что она вела его куда-то далеко, в неосознанные стороны разума. Попытайся вспомнить осознанно и наткнёшься на барьер, который не обойти. Иди вслепую, и воспоминания сами сорвутся с губ, но запомнить их всё так же не удастся. Стук щипцов. Чайник теперь держит уже не он.

– Его не будет сегодня, завтра, всегда. – эхом отозвался Вёчью, на этот раз не смотря на чашки. Его уже не интересовала степень убывания чая в каждой из них, а «она» лишь изображала, что пьёт, как он изображал участие в этом чаепитии. Вся его ничтожная ложь в ней выглядела гипертрофированно. Все его черты словно под лупу сунули, увеличивая, искажая, вытряхивая наружу даже самое мелкое. – Ему это не нравилось. Никогда. Он даже…

Вёчью споткнулся и потёр лоб, ощущая тупую боль. Такую, как будто его ударили. Например, чашкой, она бы идеально подошла. Ударили так, что внутри у неё зазмеилась небольшая трещинка, и хорошо, что она была почти пустая. Только немного сахарной гущи, размазавшейся по лбу, и... Но барьер продолжал действовать, потому что Вёчью почти осознал, что он видит и говорит, жаль.

Он слушал и всё больше убеждался, что в этой зеркальности был увеличительный эффект. «Она» говорила о том, что сам он готов был отрицать не менее рьяно, чем свою принадлежность к людям, не маскировала это под глупые слова, как он сам, отвечая на тест. Ему не хотелось верить, что где-то внутри он настолько безрассуден, чтобы говорить об этом прямо. Он сам повторил «её» движение пальцем по золотому ободку, на этот раз своей чашки, прежде чем заговорить.

– Таковы правила. Если им не следовать, меня отметут. То, для чего я создан, мне будет недоступно, – он снова бросил взгляд на пустеющую третью чашку. – Это даже можно терпеть, зная, что ждёт впереди. Быть корректным не так уж сложно, а думать о боли – исключительно их прерогатива. Им и только им это может доставлять удовольствие, мне же удовольствие не нужно.

Улыбка – она не его. Вёчью улыбался по-другому, в те часы, которые мог назвать счастливыми. Его лицо тогда будто бы сразу теплело, хотя рот почти не изменялся, только уголки чуть приподнимались. Так он не улыбался никогда, и это казалось чужим.

– Я следую правилам, которые установлены не мной. – он не ответил такой же улыбкой, оставаясь серьёзным, холодным, безразличным, – Чтобы что-то получить, нужно заплатить что-то. Но я знаю, впереди то, что стоит такой цены, а терпеть я умею.

Несмотря на то, что поначалу эта беседа была сродни ностальгической, как предоставленная возможность заглянуть туда, куда ему дорога закрыта, сейчас сходств, вызывающих то щекочущее чувство внутри, сродни радости, становилось всё меньше. Позвякивание щипцов прекратилось, и Вёчью вдруг понял, что не может сказать, когда именно этот звук исчез из окружения. А это значило только одно, он постепенно теряет над ситуацией контроль (а был ли он вообще?). Журчание воды (а он любит купаться, любит?)  и бездонная чашка только подтверждали это. Чужие глаза напротив вызывали что угодно, кроме желания в них смотреть (а он человек, он входит в человеческий социум?).

– Мне, – на этот раз это точно было «мне», не включающее «тебе», произнесённое глухо и сопровождающееся взглядом в сторону, – не нужны удовольствия этого мира, а, значит, это не жертва. Жертва есть то, о чём жертвующий жалеет, с чем ему трудно расстаться. Я ничем не жертвовал, потому что ни о чём не жалею. Если кто-то думает иначе, он ошибается.

Смотрел он вовсе не на чужое лицо, а на трескающуюся чашку, которая будто разрушала наваждение. У той, настоящей, была только одна трещинка, потому что то, что произошло, больше не повторялось. Так вот, в этих отличиях было облегчение. Вёчью даже не вздрогнул, когда «он сам» коснулся своих же рук. Всё, что «она» говорила, он уже не понимал, настолько это казалось бессвязным и нелогичным. Напротив него никогда никого не было.

– Нет, не понимаю. – честно признался он, попытавшись коснуться растекающегося чая, но тот словно избегал его пальцев, расступаясь, как воды перед древним народом. – Нет никого напротив, есть только я. Поэтому то, что ты, – он будто поставил черту, отделяя порождение виртуальности от самого себя, – говоришь – ошибочно. Скорее всего, виртуальная система просто не может обсчитывать всё, или это намеренная ошибка.

От того, что он подвёл черту, будто бы стало легче. Будто даже прибавилось ясности. Вёчью вновь покосился на трескающуюся чашку, словно хотел сказать ещё что-то, неловко шевельнул губами, но сказал совершенно другое – по крайней мере, так казалось.

– Мне жаль, – тихо, но отчётливо проговорил он, обращаясь к треснувшей чашке. – Так было нужно, но и это тоже была не жертва, во всяком случае, не моя.

Он говорил не с виртуальностью, не с «собой», ни даже с организаторами этой проверки, которые, он был уверен, наблюдают за этим во все глаза. Он обращался по неизвестному адресу, в неизвестное пространство, зная, что это послание никогда не дойдёт до адресата, которого для Вёчью даже не существует. Ответ можно вообразить самому, он приходит из тех размытых образов.

«Ты будешь скучать?»

– Нет, – повторяет Вёчью, будто твердя заученную роль. – Я не умею.

Вёчью понимал, о чём говорит имитация напротив, и не понимал одновременно. Потому что воспринимал это как чепуху несусветную, не могло у него быть таких мыслей, когда он решил вторгнуться в жизнь Нив Мезьер без спроса, перевернув всё подряд. Да, он видел, как Нив беззвучно рыдала, загребая воздух руками и прижимая ладони ко рту, но смотрел на это с недоумением, не понимая, почему из всех доступных ей реакций она выбрала именно эту. Он недоумевал и только, иначе воспринять это было никак нельзя. Чушь.

Он долго молчал, смотря на лицо напротив, пока не дождался тех самых черт, чуточку мягче, чуточку наивнее, чем у него. Их обладатель хорошо умел улыбаться и заливисто смеяться, Вёчью же всё время пытался удержать над лицом контроль, а потому выглядел старше. Наверно, если бы он так не делал, их было бы не отличить.

Вёчью жадно ловил чужие черты взглядом, будто надеясь запомнить хотя бы это, но они расплывались, стоило только попытаться. Так будет ли он скучать или нет? Правильный ответ – не будет, потому что не по кому скучать.

«Отражение» заговорило, разрушая наваждение, и Вёчью мысленно укорил себя в излишней наивности. Надо же, он почти повёлся. Нужно было помнить, с чем он имеет дело.

– А начиналось всё совсем естественно. – в голосе Вёчью прорезался металл, а пальцы дрогнули, словно он хотел вскинуть руку, махнуть ей в воздухе, вызывая меню, и так продемонстрировать подобие власти над виртуальностью, – Но рано или поздно начинаются сбои, вызванные расхождением, или, может, изначально запрограммированные. Возможно, ты просто хочешь вызвать во мне что-то, чего я понять пока не могу. Так вот, мне не нравятся чужие слёзы, разве что, тогда это было довольно разочаровывающе. – пальцы, влекомые привычкой, выстукивали по поверхности стола какой-то ритм. – Мне было неприятно. Так убиваться из-за того, что и слезинки не стоит, – глупо. Не ожидал от неё.

А чего он ожидал?..

– Когда я смотрел на космос. – сухо перечислил Вёчью, – Когда понимал, сколь много возможностей открывается передо мной там, куда по доброй воле не пойдёт ни один из представителей так называемой «вершины эволюции». Когда впервые увидел «Селестиал». Сделаешь вывод, или я сам, имитация?

Он нашёл очки на столе, снова надел их, отгораживаясь от этого ложного отражения стеклянной стеной, прикрыл глаза, словно собираясь заснуть тут до конца теста. И вдруг заговорил, ещё жёстче, почти зло:

– Меня волнует только то, для чего я создан. Радует, нравится, вызывает желание. Ничто кроме меня не беспокоит, что бы ты ни пыталась во мне найти.

Выдержка всё-таки изменила ему на каких-то несколько секунд – когда мир исказился, заполняясь телами: переломанными, изогнутыми, повреждёнными. Все они смотрели на него, все они были неотличимы от него же, и огромного труда стоило не ассоциировать себя с ними. Все они одновременно раскрыли рты, и Вёчью, откуда-то знавший, что произойдёт сейчас (похоже, то был просто инстинкт), попытался прикрыть уши. Жест отчаяния, ни на что не влиявший, потому что хоровой стон тысяч глоток возникал прямо у него в голове, резонируя, переплетаясь, разрушая его здравый смысл. Он чувствовал, что каким-то неведомым образом знал, что они говорят, но не мог этого услышать, голову резало изнутри, заставляя почти уткнуться лицом в мокрую от чая скатерть и тихо, почти жалобно заскулить. Ему уже было всё равно, почему на чашке трещинка и как глубоко можно попытаться заглянуть в собственную память, обманывая защитные механизмы, только бы прекратилась эта резь, отдающая во всё тело разом.
Когда они заткнулись, Вёчью ещё долго не мог решиться выпрямиться и посмотреть вперёд. Когда смог, увидел треснувшее изображение самого себя, и ему стало отчего-то жаль. Будто это он сам треснул по краю. Когда изображение рассыпалось, ему стало легче.
Но это всё ещё было далеко от окончания.
– Налей себе сам, если хочешь другого. – отозвался он почти невпопад (разве остывший чай имел значение?) на слова сидящего теперь уже сбоку, прежде чем устало откинуться на неудобную спинку, запрокинуть голову и, задрав очки, потереть глаза прохладной ладонью.
В «его» обществе.
И всё же, несмотря ни на что, Вёчью никогда не был таким. Он родился шестнадцатилетним, прожил таким все одиннадцать минувших лет, и только в виртуальности позволил себе изменить возраст. Немного в сторону. Самую малость.
В «его» обществе – а в чьём?
– Ты же можешь отказаться. – глухо ответил Вёчью, всё ещё закрывая глаза рукой. – Скажи ей – «мне он не нравится». А лучше расскажи, почему. Обоснованные претензии охотней принимают.
Рука сползла по мокрому от пота лицу – как много им приходилось обсчитывать в этой каверзной реальности, – шлёпнулась на стол, как мёртвая рыба. Вёчью всё ещё смотрел вверх.
– Всё скоро закончится. – ещё тише проговорил он, зная, что программа всё равно его услышит. – И там «его» не будет. «Его» вообще никогда не будет. Не знаю, жалеть или радоваться. Или мне всё равно.

Он не сразу заметил, но боль всё ещё перекатывалась по телу, отдавалась так, будто иголкой тыкали в обнажённый нерв – то тут, то там. Потом, с таким же опозданием, пришло понимание, что сердце ухает в груди так, что рёбрам почти больно. Конвенции – они не для этого писаны. Боль можно воспроизвести, даже если это запрещено. Вёчью почти ощущал, как где-то снаружи отказывают предохранители, как что-то происходит, пока он сидит здесь и не может сделать ничего. Реальность уже не могла обсчитываться правильно – она и не обсчитывалась, раз Вёчью стоял бок о бок с «не собой».
Теперь он помнил, точнее, отчётливо понимал, почему «за стеклом», почему никто не умеет читать по губам. В том помещении было темно, только капсула, наполненная светло-зелёной жидкостью, подсвечивалась изнутри, превращаясь в маяк для всех заблудших. Иногда наверх проскальзывали мелкие пузыри, прорезая мутноватую жидкость. Внутри пока ещё не совсем живое, но оно уже стало «им».
«Поздоровайся», беззвучно отдавалось в его голове, потому что голос он тоже не помнит, «Поздоровайся с ним, ладно?».
Стекло было холодным, когда он осторожно положил на него ладонь, словно проверяя, действительно ли их разделяет практически нерушимая преграда.
– У тебя потом было очень много времени сказать то, что ты не успел, – Вёчью протянул руку, словно надеялся наткнуться ей на стеклянную толщу, но она ощутила только пустоту. Мир гас. Звёзды гасли. И в чашку их действительно не налить. – Но всё равно мало, чтобы этого хватило.
Было до сих пор больно, воспоминания, успевшие открыться ему, ускользали прочь, и Вёчью видел, как с кончиков пальцев будто слетают искры. Полигоны больше не хотели выполнять отведённую им роль. Вёчью, словно осознав, что время в самом прямом смысле играет против него, повернулся к ребёнку, почти упал на колени в пустоте, в которой лишь условно сохранялось понятие «верх-низ», и, найдя пальцами чужую ладонь, приложил к ней свою.
– Я ничего не помню, понимаешь? – торопливо заговорил он, наблюдая за искрами, которые постепенно обнажали чёрно-зелёную координатную сетку. – Ни той женщины, ни его – то есть, тебя. Но ты всё равно существуешь в моей голове. Ты существуешь, и поэтому сейчас ты не умрёшь. А ещё ты есть где-то, я не знаю где, но есть.
Он, конечно, помнил, что это программа – но если эта программа смогла залезть за барьеры, значит, она нашла и то, чего «не существует». Он этой программе был почти благодарен.
Знать бы, за что.
– Поэтому, скорее всего, ты их увидишь. Ещё не раз. – Вёчью закрыл глаза, не желая видеть, как его собственное тело распадается вместе с миром. – Потому что где-то извне ты существуешь. Только я забуду об этом через несколько минут, такой вот механизм.
Ему всё-таки жаль или всё-таки нет?
– Ты не кусок кода, а моя собственная память, которая закрыта даже для меня. Тебя не обсчитать и не стереть, только и для меня ты недоступен. Наверно, хорошо, что мы повидались.
Вёчью уже не был уверен, что он до сих пор не разъединён, но всё же прошептал одними губами.
– Прощай.

В последнее мгновение Вёчью всё-таки не выдержал и открыл глаза, чтобы в повисшей темноте несуществования виртуального мира на сетчатке отпечаталось чужое лицо, смотрящее немного укоризненно. И, пока отрабатывала автоматика, Вёчью бездумно смотрел в пустоту, словно медленно и нехотя осознавал произошедшее с ним – на деле, он не думал ни о чём. Лицо гасло, сменяясь темнотой. Гасли чуть прищуренные, как у него, глаза, исчезали вихрастые пряди, почему-то лежащие легкими волнами, таяла улыбка.
Он этого не запомнит. Никогда.
Он не сразу обнаружил себя стоящим в капсуле, не сразу понял, что его трясёт, а подсыхающий испаряющийся гель слегка стягивает кожу. Вопрос Ниссы показался до отвратительного тупым. Вёчью впервые в жизни был готов опуститься до оскорблений и назвать её, например, идиоткой, которая не может сделать логических выводов. Или саркастично спросить, вкусным ли был чай, который она, без сомнения, распивала, пока он пребывал в стрессовых условиях.
Но нет.
Вёчью молчал до тех пор, пока не понял, что в такой ситуации игнорирование окружающих может быть расценено как отклонение.
– Нормально. – бросил он сквозь зубы, прежде чем шагнуть к выходу, пошатнувшись из-за того, что ноги отказывались нести тело правильно.
Сейчас он возненавидел гравитацию ещё больше.
Он остановился перед дверью капсулы, словно ждал, пока она откроется, но отсутствующее выражение лица не подтверждало этого намерения. Он ждал, что за дверью его ждёт «Селестиал» или, на худой конец, помещение с капсулой, полной зеленоватой жидкости. Его ждал тесный и узкий коридор, ведущий через систему очистки к раздевалке. Никакого разочарования и краха надежд: чего ещё ждать от реальности?

Когда он так же безразлично и заторможено потянул на себя лежащую кофту за рукав, из-под неё выскочил белый контейнер, упавший и покатившийся по полу. Вёчью не спешил брать его, зная о содержимом.
Таблетки? Ему это не нужно.
Он одевался будто бы медленнее обычного, тщательно поправляя каждую складку. Когда оделся – всё же, нехотя, взял контейнер и, не разглядывая, сунул в карман. Он не собирался его открывать и уж тем более принимать содержимое, рекомендованный – не значит «обязательный». Если его спросят, он сошлётся именно на это.
Вёчью беспокоило только одно: выводы, которые из произошедшего сделает сторонний наблюдатель. Всё прошло настолько плохо, что он не верил в нормальность течения проверки. Значит, он где-то ошибся. Но где?
Вряд ли здесь выдают листки с диагнозами для ознакомления, чтобы пациент мог проанализировать своё поведение и исправиться на будущее. Именно эта неопределённость и давила на него больше, чем случившееся там, в виртуальности.
Когда ты знаешь, что ошибся, а где – не знаешь. Это неприятно, на самом деле.

Вёчью вышел в кабинет со спокойным выражением лица, с неторопливой, но не заторможенной, походкой, забрал терминал, словно игнорируя присутствующих, и лишь тогда, когда он оказался в руках владельца, Вёчью спросил, ровно, без прежней раздражённости:
– Я могу идти?