Обед по расписанию так и не влез в горло, Вёчью ковырялся в нём бесцельно, сам того не замечая, пока не промахнулся ложкой мимо тарелки и не начал бездумно царапать стол. Уже почти устоявшаяся (если могло устояться что-то за короткий срок) привычка обедать в одиночестве, то есть, садиться как можно дальше от всех, за угловой столик, который популярностью не пользовался, играла на руку его выпадению из реальности и не очень – столу. Когда до него дошло, что даже самое неудачное блюдо не может быть настолько неподатливым, Вёчью посмотрел на результат своих действий, приподнял очки, словно пытаясь увериться, что глаза ему не врут, и отложил ложку с явным недовольством. Блюдо (кстати, через десять минут Вёчью уже не мог вспомнить, что именно было в тарелке) осталось в виде руин, но ни одного кусочка не было съедено. Вёчью заказал то, что в теории могло подойти коту, отдельно, указав необходимость упаковки, и получил пару контейнеров, которые пришлось занести в комнату. Но оставаться там он не решился, словно бездействие грозило утопить его в своей вязкости не хуже, чем муху в смоле.
Сервера «Селестиала» никто не будет тащить вместе с ним, они больше ему не принадлежат, ему, конечно же, никто их не отдаст. Ему предлагалось смириться с этим и навсегда забыть о том, для чего его создавали, ради некоего абстрактного будущего где-то там, в неизвестности. Никто даже не пытался гарантировать ему ещё нескольких десятков лет одиночества впереди. Его даже обмануть никто толком не пытался, правду просто сунули ему в нос, заставляя смириться. Это было бы настоящим смертельным оскорблением, если бы речь шла об обычном человеке.
Поначалу, если начистоту, он машинально смирился. Только потом, уже после появления в его жизни кота, на Вёчью нахлынула тоска, та, что невообразимая и неподдельная. Скорее всего, именно это и называется «отложенным чувством», и это чувство свалилось ему на голову, заставляя вопрошать пустоту, как, почему, зачем и что с этим всем делать.
Он едва удержал себя от попытки сразу рвануть туда под своими настоящими правами, потому что сам не знал, что собирается сделать. По всему выходило, что ничего, просто он рвался глотнуть воздуха – то есть, ещё раз ощутить себя на своём месте. Это было рискованно, глупо, бесполезно, и Вёчью загнал в себе такие мысли весьма глубоко. Он должен вести себя примерно, не так ли?
Поэтому сейчас он думал, и думал напряжённо – тому свидетелями были поцарапанный стол, и кот, которого Вёчью не замечал до тех пор, пока он не вцепился ему в ногу так, будто пытался остановить и удержать. Вёчью оставил ему на растерзание один из контейнеров, заботливо открытый, и сбежал – то есть, выскользнул из комнаты снова.
Все пути пока вели именно к тому, кто его поставил в известность о его небольшой проблеме (то есть, вселенской катастрофе). Не потому, что он как-то там таинственно смотрел, а потому, что он казался единственным, кто вообще мог подумать на эту тему. Лейф Лоренсен. Он же сказал приходить, если будут вопросы?

«Не возражаете, если я зайду?»
Вёчью, сидевший на скамье, оторвался от терминала, на котором набирал сообщение, и бросил взгляд в сторону учительского жилья. К терминалу он до сих пор прикасался осторожно, но не так, как действует человек, не желающий его случайно сломать, а так, будто терминал норовил его укусить за пальцы. Словно каждое действие на этом устройстве могло выдать его маленькую тайну.
Он бы отругал себя за трусость, будь у него чуть более человеческое мышление, а так, имея привычку каждое новое чувство, проявляющееся у него, разбирать по полочкам, уже понимал, чего боится и почему. И не столько себя оправдывал, сколько мог плечами пожать: всё логично, никакой иррациональности. Бояться нормально, ненормально не знать причин своего страха.
Лейф, как выяснилось, не возражал, но даже такой, как Вёчью, мог понять смысл словосочетания «не вовремя». Именно оно полезло ему в голову, когда Вёчью шагнул в чужое пристанище, мимоходом споткнувшись на пороге.
– Лейф. – кажется, это уже становилось привычкой, называть чужие имена вместо начала разговора. Самого Лейфа он не видел, стряхивая обувь буквально у двери. О такой привычке он прочитал в Сети, хотя, признаться, шлёпать босыми ногами было неприятно всегда, почти физически ощущаешь липнущую к подошвам грязь даже в самом чистом помещении. – Извините, я не вовремя.
На ковры он уставился с сомнением, прежде чем шагнуть по ним босыми ногами и на секунду зажмуриться от щекотки. У не ходившего в общепринятом понимании смысла этого слова пешком за всю свою жизнь почти никогда Вёчью подошвы так и не успели загрубеть, а потому сейчас было вдвойне неловко.
Второй раз сомнение на лице Вёчью отразилось при виде бокала и характерного запаха. Точнее, запах ему был незнаком, а по виду содержимое бокала могло быть чем угодно, от ягодного морса до какой-нибудь синтетической примочки. Только чужие слова помогли в опознании предлагаемого, и Вёчью покачал головой.
– Не уверен, что точно помню законы. – спокойно сообщил он, – И возраст, с которого можно употреблять алкоголь.
От возможности присесть он не отказался, терминал опустил на мягкую обшивку дивана рядом с собой, сцепил руки и выжидающе посмотрел на хозяина помещения, повинуясь старым привычкам. Потом, словно вспомнив, что это он здесь по делу, заговорил не менее ровно, уже гораздо меньше путаясь в интонациях и паузах, чем было раньше.
– Я здесь из-за серверов «Селестиала». И доступа к ним, – кажется, он впервые обрадовался ограниченному освещению, потому что взгляд невольно опустил, опасаясь выдать себя излишней эмоциональностью. – Почему их не собираются вывозить? Я могу поручиться, оборудование там было планово заменено согласно регламенту, старение техники исключено, они ещё могут работать достаточное время, массивы данных легко перенести и вывезти. Я работал с ними, поэтому знаю, о чём говорю, – словно вспомнив о себе, он переключился вдруг на более личный вопрос, – И почему меня от них отрывают? – спокойный тон на какую-то секунду сорвался, проскользнула в нём какая-то нервная нотка. Верх эмоциональности.

Садясь на диван Вёчью постарался сделать всё, чтобы свести контакт босых ног с ковровым ворсом к минимуму – пришлось откинуться назад, чтобы опираться о пол только носками ступней. Это было не особо удобным вариантом, в таком виде Вёчью сам себе казался беспомощней, чем обычно, но покой ступней был, пожалуй, важнее. Невозможно разговаривать серьёзно, постоянно срываясь на желание хорошенько почесаться.
– Так положено. – без особой строгости констатировал факт Вёчью в ответ на предложение перестать обращаться официально. Имел в виду, конечно, «так сделали», но ему всегда было не слишком приятно лишний раз акцентировать на этом внимание. Учёным он мог сказать лишь ленивое и неискреннее «спасибо», вся малая ценность которого тут же была бы уничтожена более искренним замечанием, что теперь человечество может спокойно уходить со сцены. Слов про то, что так кому-то будет приятнее, он вообще не понял, а потому отвечать на них не стал.
На перечислении всех перспектив, открывающихся ему согласно статусу, Вёчью глубоко задумался. Нельзя сказать, чтоб он этого не знал в принципе, но вот испытывать на себе или хотя бы иметь к этому стремление – этого ему не доводилось.
– Издержки человеческого стремления к удовольствию. – без стремления обидеть или задеть, по правде сказать, Вёчью не увязывал посиделки собеседника с бокалом и свою короткую подколку. Он вообще не пытался выпендриться, просто указывал на то, каковым он является. Если быть точнее, так вообще сделан, – Мне это не нужно.
На удивление, он был весьма спокойным. Спокойнее даже чем при их последней встрече, потому что между выходом из дома и посещением Лейфа была ещё одна точка – местный медпункт. Ему поверили на слово, когда он спокойно сообщил о нарушениях сна и потребности в том успокоительном, которое ему когда-то недодали, просьбу удовлетворили, давая ему возможность прийти к атташе подготовленным. Абсолютно ненатуральное, лживое спокойствие уже разливалось внутри, как тогда, когда он передавал сервера людям «Деметры». Мир казался удивительно чётким, вот только абсолютно бесцветным, и в виду имелась вовсе не способность предметов поглощать цвета солнечного спектра. Скорее, имелась в виду удивительная неспособность такого мира в чём-то его потревожить или просто увлечь. Все «болевые точки» ускользали или теряли важность.
В другое время он бы шарахнулся от того, что его задели, но сейчас ещё одна «болевая точка» была приглушена, и Вёчью терпеливо снёс это, ненадолго прикрыв глаза.
– Я не был на Шаниаре. – чуть мягче прибавил он, и это видимо, было последним аргументом против употребления чего-то незнакомого. Участь серверов «Селестиала» была болевой точкой посильнее, и, слушая распланированную историю, которая звучала так естественно, так логично, так правильно, Вёчью сдерживал себя как мог. Для этого требовались меньшие усилия, чем без таблеток вовсе, но внутри что-то всё равно закололо. Не физически, потому что локализовать источник дискомфорта он не мог.
Вёчью сжал пальцы обеих рук сильнее, так, что ногти побелели. Логично и правильно, только…
– Тогда что меня ждёт впереди? – спросил он, пытаясь оторваться от неприятных мыслей. Неестественное спокойствие послушно унесло прочь раздражение от потери «Селестиала» и даже самой важной его части. Он, конечно, не мог сказать «я ведь для этого и существую», не в лицо людям, которые бахвалятся тем, что у них-то всё по-другому, и каждый универсален и незаменим. Но этот немой вопрос сквозил в его расслабленном выражении лица, в его неясных выражениях, в тоне.
Что. С ним. Будет.
Однако, Лейф словно пытался вытянуть из него это признание. Вёчью постарался сконцентрироваться на его вопросе, врать он не умел и не пытался никогда, но выдать то, что его инертность вызвана вовсе не врождённым (заложенным?) спокойствием и целеустремлённостью, он бы не хотел.
– Я провёл с ними всю жизнь. Мне сказали, это то, о чём я должен буду заботиться всегда. – губы у него моментально пересохли, а каждое слово давалось с некоторым усилием. – Это было указание, понимаете?

Именно так: всё упиралось в удовольствие, но в понятии Лейфа, похоже, оно низводилось до самых простых средств, стимуляторов, а не чего-то более возвышенного, для чего стоило прилагать усилия. Вёчью не стал спорить с этим или объяснять примитивность такой позиции, причём на то у него было сразу несколько причин. Во-первых, он отчётливо понимал, что все разговоры на эту тему уводят его от основной цели, во-вторых, его затуманенное сознание легко выпускало темы, на которых он не сосредотачивался, а сосредоточен он был только на своей возлюбленной сети.
Вёчью, следуя совету, забрался на диван с ногами, усевшись почти по-турецки, и, наконец, ворс перестал его беспокоить, хотя стремление растереть ступни, чтобы избавиться от остаточных ощущений, ещё присутствовало. Теперь разговор можно было считать почти неформальным, так как со сменой положения Вёчью перестал держаться прямо (и при этом сутулиться), кажется, даже расслабился, устремив ясный взгляд в сторону чужого лица.
Другие планеты? Он не рассматривал их с позиции «других миров», скорее, как маленькие горошинки спутников вокруг звёзд. Умом он понимал, он сам родился не на Терре, а на Неаполе, став самым незаурядным и выбивающимся из общего числа творением «той женщины» (или самым неудачным, то есть, тем самым «первым блином?), но жизнь, проведённая в отрыве от планет, вносила свои коррективы. «Влажность», «обилие растений» – Вёчью понимал смысл этих слов, но в цельную картину они не складывались. Возможно, это было похоже на джунгли. Нив однажды попыталась показать ему свой заповедник (он и сам мог посмотреть, если бы захотел – доступа хватило бы), и он согласился, будто наблюдать, как она сама пытается открывать ему доступ к камерам, было интереснее даже, чем сами джунгли. Нив старалась. Она всегда старается, и это стоило оценить выше, чем мир неинтересной ему планеты.
Джунгли он так толком и не запомнил, зато запомнил сосредоточенность Нив, которая пыталась ему объяснить систему. Вполне в его духе.
– Не пробовал. – подтвердил Вёчью, бросив выжидающий взгляд. Ждал он, что Лейф сам догадается, что подобные пункты в меню питания на станции едва ли предусмотрены. Хотя, возможно, он просто не копался так глубоко, предпочитая не выбирать вовсе. Дело ведь в том, что он действительно уверен: ему это не нужно.
Наверно от того, что он сосредоточился на чём-то, он одновременно и заметил, и не заметил чужую руку на своей щеке, впрочем, принципиальной разницы не было. Не будь бы успокоительного, вероятно, Вёчью так же спокойно снёс это, разве что предложив убрать, сейчас он, хоть и чувствовал тепло, которое ему было чуждо, не спорил и подавно. Он предпочитал слушать, а не действовать, и руку не оттолкнул. Как будто это происходило не с ним вовсе.
– Целая жизнь – понятие для людей. Слишком размытое. – ровно отозвался он, вклиниваясь между фразами так, чтоб это не казалось невежливостью. У того, у кого есть всё, обычно ничего нет по факту, «целая жизнь» – лишь пустая обманка.
Вёчью был из тех людей, кому нужен был штурвал, а уж он разобрался бы, как встать и куда навалиться. Конечно, ему было далеко до полной аморфности и неумения выбирать, но желание иметь под ногами твёрдую почву (словесный анахронизм, конечно, потому что в невесомости это почти невозможно) у него было, и он этого совершенно не стыдился. Целый мир был абстракцией, «Селестиал» – реальностью.
Вот только когда он услышал последние слова, не помогло никакое успокоительное, Вёчью моментально побледнел, сравнявшись цветом с обезжиренным молоком – бледно-сизое нечто, только кончики ушей, едва видных под волосами, заполыхали красным.
Раскусили? Поймали? Поняли его невинный план?
Сердце стало срываться с ритма, то пропуская удары, то бухая изнутри с удвоенной частотой, и на этот раз Вёчью не надо было прижимать руку к груди, он отчётливо это сердце ощущал, чего в норме быть не должно. Вёчью завозился, сгорбился, торопливо облизнул губы, точно как тот, от кого будто бы ждут оправданий. Оправданий не было, да он, по сути, и не собирался. Как истинный механизм или подлинный логик, прежде всего он хотел узнать, где именно совершил ошибку.
– Как вы узнали? – он снова вскинул взгляд, не менее ясный и, кажется, почти спокойный. Была в нём тяжесть, но тяжесть эта не относилась непосредственно к Лейфу, скорее, к ситуации и только. – С момента прибытия я к ней даже не притрагивался. Как?
Нашли скрытого пользователя? Попытались поковыряться в его терминале и обнаружили само присутствие в нём чего-то закрытого? Вёчью не мог найти видимых ошибок со своей стороны, а потому разрывался одновременно от страха и от желания исключить эту самую ошибку.

Осознание того, как сильно он промахнулся, заставило лицо Вёчью странно исказиться. Он то ли злился, то ли терялся, то ли был невообразимо спокоен, или всё сразу. О том, как именно нашли его непроторенную дорожку, не догадался бы разве что совсем наивный, а Вёчью таковым не был. И всё, что ему оставалось, так это загонять собственные эмоции в угол, подкрепляя их яростными мыслями вроде «сам, сам себя сдал!». Если бы мог, точнее, если бы был один, отхлестал бы себя по щекам. Все заготовленные аргументы против признания его человеком или того, что в жизни надо попробовать всё, испарились, вытесняемые гневом на самого себя. Это не имело никакого значения в сравнении со случившимся.
Какое ему теперь дело до удовольствий или человеческой природы, что вообще его может интересовать больше отобранного?
Он уже был готов подать терминал, который на время беседы был забыт и мирно лежал за его спиной, так как Вёчью сидел на диване боком, даже сказать что-то холодное, предлагающее заблокировать его сейчас, на чужих глазах. Но он чутко уловил, что пока от него этого не требуется, и притормозил, давая себе время на принятие случившегося. Иначе, кажется, всё-таки будет безобразная сцена.
Вёчью несколько раз вдохнул и выдохнул, кажется, сквозь зубы. Ничего не поделаешь, придётся играть по правилам, и Лейфа стоит признать за равного, хотя бы в этой игре. Неестественное спокойствие возвращалось снова, но на этот раз оно несло с собой и его натуральное успокоение. Как у приговорённого, осознавшего неизбежность своей участи.
– Проницательно. – он словно стряхивал с себя своё неестественное спокойствие, говорил, казалось бы, резко, но без прежних ноток. Ближе к делу, и никакой стимулятор тут уже не поможет. Как некто, переживший свой самый страшный кошмар, Вёчью уже почти не боялся, он пытался это принять, а потому соглашался с заявлением о собственной неопытности, нашаривая за спиной терминал. Искомое было положено на сложенные ступни, словно Вёчью был готов его отдать. – Я хотя бы попытался.
Он снял очки, оставляя взгляд без защиты стеклянной преграды, и взглянул на Лейфа снова, словно не слыша его вопрос, дороги ли ему сервера «Селестиала». Дороги ли?
Конечно. Не стоило и отрицать. Просто другая причина лежала глубже, искусно маскируемая привязанностью к набору микросхем и ячеек памяти.
Вёчью не хотел терять прежнюю власть. Вёчью хотел разбавить свою тоску по привычному миру контактом хотя бы с какой-то его частью. Вёчью не видел подлинной жизни без своего всесилия, взять хоть ту историю с Нив и её «экскурсией» в заповедник, проведённую для него, и не только для него, как оказалось… Он открывал те двери, какие хотел, а не те, которые ему дозволяли открыть, он оценил робкие попытки Нив его приобщить, но, узнав о том, что вскоре по его «следам» прошёлся другой, именно допущенный, а не милостиво пришедший, впервые, кажется, почувствовал ревность. И не к Нив, оно того не стоило. К дверям, которые открывались будто бы только для него. Совсем скоро он обрезал «другому» любую возможность общения со своей маленькой протеже (он всегда воспринимал Нив как маленькую и младшую), и на том удовлетворился. Тому, конечно, была причиной не только эта странная ревность, но…
Он не стал отворачиваться от проявлений чужой мудрости, развёрнутых на экранах, не стал брезгливо фыркать, пытаясь успокоить всё ту же ревность. Наоборот, внимательно прочитал, отложив очки на терминал и немного щурясь. Кивнул, когда закончил, словно разрешал всё убрать. Впрочем, вряд ли его спрашивали, обещая передать отчёт позже, и всё же он успел узнать то, что хотел.
– Хорошо. – казалось, невпопад ответил он на чужую речь, которая, кажется, была пламенной или сочувствующей. – Откровенность за откровенность. Так говорят?
Он не дал времени подумать над этим условным «торгом», заговорив сразу после. На этот раз уже без прежней тревоги, словно человек, которого поймали с поличным, а он только этого и ждал.
– Если передо мной открывается вся сеть, а не только её сегмент, и если она перейдёт в мои руки, я считаю безответственным терять то, что ещё можно использовать. Если же меня не ждёт привычный мир, то его часть я сохранить имею право. – вообще-то, он не был уверен в наличии у себя таких прав, но всё равно говорил о них. Все могут ошибаться. – Неужели меня так просто после обучения допустят до гораздо больших объёмов, куда-то сослав тех, кто отвечает за них сейчас?
Вышло почти непринуждённо. И вполне укладывалось в картину любви к «Селестиалу».
– Я не хочу быть обычным человеком, Лейф, даже если им можно летать на Шаниар. – Вёчью прищурился. – Не после этих одиннадцати лет. Теперь моя очередь. Почему тут уже не стоят оперативники «Деметры»?

– Нарушение правил. – без прежней уверенности попытался парировать Вёчью, машинально вцепившись в очки. Чужая улыбка, маячащая перед самым носом, сбивала с толку, как и запах, ударяющий в непривыкшие к подобному ноздри, но умом Вёчью уже понимал, что до правил обоим присутствующим здесь нет никакого дела. Желания помочь он, впрочем, не понимал и подавно, а ещё машинально попытался отодвинуться, чтоб избавиться от странного сомнения, что всё делается как-то не так, как должно. Не отодвинулся, а наклонился, почувствовал, что теряет равновесие, но, вцепившись одной рукой в спинку дивана и неловко взмахнув второй, избежал падения.
Бокал, наполненный почти до краёв, упал на действительно мягкий ковёр, раз Вёчью не сразу заметил, что сделал. Он не заметил до тех пор, пока не проводил взглядом бутылку, возвращаемую назад, и не наткнулся взглядом на один бокал. Пустой. В комнате ещё сильнее запахло чем-то далёким, недостижимым отсюда – плодами, которых он никогда не увидит.
– Спасибо. – Вёчью потёр переносицу, словно разом устав от всего. – И извините. Надеюсь, у вас действительно хороший робот-пылесос.
После этого участь ковра как будто вообще перестала его волновать, как и почившее вино. Он не кинулся к Лейфу с рьяными благодарностями, не удивлялся больше, принимая всё как должное. Подарок, так подарок. Похоже, Лейф не врал, пусть и некоторые его поступки были за гранью понимания социально неприспособленного Вёчью, но понимания ему и не нужно было. Наконец, словно заканчивая тот короткий момент приподнимания занавеса над собственными мотивами, Вёчью снова нацепил очки, тускло блеснувшие в условиях ограниченного света.
Он, кажется, совершенно успокоился и расслабился.
Будущее, о котором говорил Лейф, укладывалось в рамках предугаданного Вёчью, а, значит, «Селестиал» был ему необходим. Как наследство, доставшееся бедному родственнику от внезапно почившего дядюшки, без него можно жить, но от осознания того, чего тебе не хватает, можно стереть зубы в порошок, постоянно ими скрипя.
– Значит, это, – Вёчью затормозил на секунду, вспоминая нужное слово, – для меня будет понижением в должности. И я не люблю конкурентов на своём поле.
Но конкуренты на то и конкуренты, что их устранение возможно. Вёчью не думал об этом напрямую, скорее, ползло где-то внутри неясное такое чувство. Главное было уже сказано, возможность сохранить не только старые связи, но попытаться ввязаться в конкурентную борьбу за новое. С молчаливого согласия Лейфа, как видно.
Прошлые цепи, сохранённые как память?
О нет…
Скорее, его новый вид существования.
Здесь Вёчью грубо оборвал свои мысли, подозревая, что разноцветные глаза понимают по его лицу куда больше, чем он сам, стоя перед зеркалом. Этого ещё не хватало. Это уже не двойное дно, это тройное и дальше, будто для каждого действия у него с десяток разномастных причин, поди, найди нужную.
– Постараюсь избавиться от сходства с людьми, – почти непринуждённо сказал он, щурясь. – Слова с делами расходиться не должны.

– Не знаю. А вы? – Вёчью почуял иронию, точнее, что-то в чужом голосе, что распознать без нужного опыта не мог, и попытался ответить так же. Вышла всё та же имитация, как будто робот пытался подражать человеку, но он хотя бы старался.
Мерно (и почти неслышно) гудящий уборщик, напоминавший одновременно перевёрнутую миску и древние модели модулей, исследовавших планеты на заре космической эры, напомнил Вёчью ещё кое о чём. Точнее, кое о ком. Второй раз отмывать комнату от последствий неправильного питания свалившегося ему на голову животного Вёчью не хотел, впрочем, к его чести, можно было сказать, что он отчасти понимал, что эксперименты по поиску того, что безымянный кот может употреблять без вреда для себя, вредят, прежде всего, коту. Спрашивать Нив он не спешил, получив на свои размытые вопросы не менее размытые ответы.
От кота он отвлёкся сразу же, как Лейф снова заговорил о его возможном будущем. Ну да, системы разные, сети разные, Солнечная – далеко не самая передовая. Это факт. Но мнения Лейфа о том, что всё, что угодно, будет лучше Солнечной системы, Вёчью не разделял, а потому как-то неловко заёрзал. Или, может быть, у него просто затекли ноги, точнее не мог сказать даже он сам.
– Сделаю всё возможное, – Вёчью повёл плечами, чтоб немного снизить нагрузку – свежеобретённая на Терре привычка слегка горбиться сидя явно не шла на пользу его позвоночнику, нужно было от неё избавляться, пока не прилипла окончательно. Хотелось потянуться, чтобы сбросить ленцу, которая почти физически ощущалась в мышцах. Говорил же он вполне стандартные для себя вещи. Именно так, не категоричное «сделаю», не «я уже лучший», а нейтральное «сделаю всё возможное». Не то что бы он не стремился быть лучшим, просто снова слишком хорошо понимал механизмы такого стремления, а, когда ясен секрет, фокусы смотреть уже неинтересно.
Он бросил короткий взгляд в сторону медленно исчезающего пятна вина, от которого оставался постепенно лишь запах, равнодушно проследил ползущего по пятну взад и вперёд робота, к которым не испытывал предубеждения. Разговор, как видно, подходил к завершающей фазе, но Вёчью всё ещё не мог заставить себя уйти, будто кололо что-то внутри от такого простого разрешения проблемы.
– Не нервирует? – он показал глазами на помесь миски и лунохода. О «Последнем Джихаде» Вёчью читал немало литературы, от сухих сводок до околофантастических романов, большинство из которых не пользовалось популярностью и было заброшено в сеть лишь по установленному порядку, а не для сохранения в веках. Знал он и о предубеждениях против кибернетики, сам же испытывал к ним прохладцу, будто чуял настоящих конкурентов. Если бы людям не внушали ужас роботы, возможно, они бы не делали неопоколения.
Вёчью поймал взглядом чужую усмешку.
– Нет, я, кажется, узнал всё. – с неявным сомнением отозвался он. – К тому же, я был не вовремя, остался только один вопрос. Он, наверно, вообще не важен, но всё-таки – откуда здесь берутся животные и как к ним относятся?
Под «здесь» он подразумевал, конечно, школу, а вопрос относился к коту, который твёрдо решил поселиться именно с ним и ни с кем больше. Не хватало ему ещё одного нарушения в пределах недели.