Если бы он умел негодовать, возможно, именно негодование можно было бы назвать причиной его дальнейших действий. Или гнев. Или что-то ещё, что помогло бы человеку со стороны (если бы оный был и имел возможность следить за его действиями) облегчённо вздохнуть и сказать, что это вполне себе человеческая реакция, и что логика ему понятна.
Однако, набирая своё странное послание от первой и до последней буквы Вёчью не испытывал ровным счётом ничего. Ни досады, ни злости, ни чего-то ещё. Открывшаяся ему тайна вызвала лишь холодное «а?», произнесённое вслух и так же быстро угасшее в стенах станции, где Вёчью предстояло жить ещё очень и очень долго. Замысел родился мгновенно, но следовало его переварить и пережить с ним пару часов, тем более что дальше по графику следовал обед и тренировки, являющиеся пунктом никчёмного устаревшего правила для тех, кто собирался когда-то вернуться на брошенный почти всеми голубой шарик, но, при всём презрении к подобным пережиткам прошлого, Вёчью следовал инструкциям безукоризненно.
Он всё ещё не ощущал внутри ничего от открывшейся перед ним тайны – только решимость вмешаться в это и повернуть события так, как будет правильно. Как надо.
Сразу после необходимой нагрузки он проскользнул в обзорную – помещение, где можно было раскрыть ставни и понаблюдать за космосом, который от тебя отделяла только стена прозрачного пластика, – с мобильным терминалом под мышкой. Стулья в условиях невесомости были нужны только тем, кто к ним привык, Вёчью же предпочитал висеть в воздухе полусидя, без всякой опоры, бегая пальцами по клавишам и иногда бросая взгляд на сосредоточие мировой гармонии за окном. Ставни в обзорной он почему-то старался держать открытыми всегда, когда находился здесь.
Ни приветствия, как принято в правилах переписки, ни личного обращения. Зато каждое слово прямиком по адресу, так, чтобы адресат и думать не смел, что сообщение пришло к нему по ошибке. Тонкие пальцы бегали по сенсорному экрану, вытанцовывая команды.
«Отправить»
«Доставлено получателю»
Неощутимые движения всё-таки перемещали его в пространстве, которое не подчинялось никаким законам притяжения, поэтому, покончив с формулировкой пары коротких предложений и отправке их по нужному адресу, Вёчью обнаружил себя висящим вниз головой – едва ли это причиняло ему хоть каплю неудобств.
Наверно, он всё-таки презирал людей. По симптомам подходило.
Но где люди, а где он? Какое до них дело, если у тебя уже есть самый совершенный мир на свете, который в твоём распоряжении до тех пор, пока ты не перестанешь существовать.
Правда, в таком случае не стоило бы следить за ними, изучая массивы информации, неподвластные человеческому мозгу – личные переписки, научные статьи, забытые кем-то дневники… Как ребёнок, брезгливо ковыряющийся палкой в трупе кошки, Вёчью едва ли ждал чего-то хорошего от таких поисков, но кое-что он всё-таки нашёл
Её.
Она уже была к его миру поближе, хотя бы потому, что она была такой же. Она не вызывала сентиментальных родственных чувств, но то, что кто-то мог говорить о таких, как он и она, нечто вроде «неудача», «провал» и тому подобное, мешало бездействовать.
Ему, в конце концов, не запрещали.
Вёчью выпустил терминал из рук, махнул рукой, чтобы перевернуться, подплыл поближе к пластику – сколько ни трогай, космический холод всё равно останется там, снаружи, пластик подогревается и не выпускает тепло. Оттолкнулся от тёплой прозрачной стены босой ногой и оказался лежащим в воздухе. Этот спокойный дрейф в невесомости Вёчью предпочитал любой кровати – он никогда не спал в местах, предназначенных для этого строителями стации, потому что они рассчитывали это на людей.
Да, похоже, людей он определённо презирал.

«Он назвал тебя «неудачным вкладом в поколение». Но «неудачно» здесь только его генетическое уродство. Надеюсь, ты докажешь ему это».
Именно это сообщение преодолело космическую пустоту, чтобы высветиться на одном из экранов. Обратный адрес по ссылке – желаете ответить?

Тишина на станции, тесно соседствующая с вечной тишиной снаружи, убаюкивала, успокаивала, словно он был в объятиях чего-то большого и нежно к нему относящегося – Вёчью никогда не испытывал одиночества. По какой-то неясной причине, среди всех остальных «сородичей», созданных «этой женщиной», он всегда торчал, как сухая палка посреди плодоносящего сада, он не нуждался в общении и откровенно сторонился всех. Он смутно помнил, почему вышло именно так, помнил женские пальцы, застёгивающие на его кофте пуговицы – та норовила свалиться с плеч. Дальше память плыла, теряла очертания, только был в ней кусочек женского лица, почему-то выглядящего виноватым.
Какая, впрочем, разница, если он больше никогда – вряд ли случатся такие обстоятельства – не увидится с ними?
Первые дни на станции были для него шоком – он изучал её возможности с любопытством маленького ребёнка, у которого по каким-то неясным причинам оказался разум взрослого. Он искренне дивился тому, что можно открыть ставни в смотровой и, припав носом к прозрачному пластику, долго разглядывать неведомую бесконечность. Он даже не пытался сказать сам себе – вот это Альфа Центавра, а вон там созвездие Псов – звёзды выглядели здесь не проколами на хмурой черноте, а неведомой системой, которая насмехалась над людскими попытками загнать её в плоскость бумажного листа. Конечно, он выглядел глупо с расплющенным по пластику носом и восхищённо приоткрытым ртом, но его всё равно никто не видел, а потому Вёчью вскоре понял, как безгранична его свобода.
Продолжая лежать в невесомости, он поднял руку – команда вызова общего терминала, скользнул ей в воздухе так, будто вырисовывал некий жест, пробежался пальцами по голограммному меню, и свет в смотровой погас с тугим щелчком. Общий терминал позволял играть со станцией в возможных рамках – всё это, и даже больше, Вёчью мог сделать через свой индивидуальный терминал, но он подозревал, что за ним поглядывают краем глаза, а потому пусть думают, что он не творит с индивидуальным терминалом то, что слегка выходит за рамки правил.
Голографическое меню светилось лёгкой синевой, тускло фосфоресцировали стены, отсвечивали очки. Вёчью поморщился и снял их, отправив в свободный дрейф. Снова провёл рукой, копаясь в меню, подтолкнул светящуюся клавишу, и вокруг поплыли голографические звёзды и планеты, уменьшенные в масштабах, а бледные стены скрыли более плоские голограммы.
Конечно, пребывать в космосе иначе как в скафандре, он всё равно не сможет – условности тела. Это тело нуждалось в тренировках, сбалансированном питании, наборе препаратов. И в кислороде, к сожалению. Вот бы была замена – но это лишь едва оформившаяся мысль «хорошо бы». А пока к его услугам такие «фильмы», вложенные в программу станции, чтобы «дети» не заскучали. Чтобы не свихнулись в болезненном «никогда» и «нигде». Можно было сделать всё, что угодно, но вместо этого Вёчью обычно плыл в космосе, представляя, как он однажды сможет так же.
Вёчью развёл указательный и большой пальцы ещё одним жестом, и масштаб отображения слегка изменился – Солнце стало ощутимо больше – теперь было целых два Солнца, если подумать, – отчётливо виднелся теперь Меркурий и даже горошинка станции на его орбите, была видна Терра – Вёчью лениво отмахнулся и постарался повернуться так, чтобы не видеть голограммную планету.
Лёгкое позвякивание выбило его из этой колеи меланхоличного бездействия – в отличии от всех прочих, Вёчью предпочитал, чтобы о сообщениях его оповещало что-то технологичное, а не имитация людского голоса.
Окошко с оповещением высветилось прямо под рукой.
«Открыть», – палец ткнулся в воздух.
Первая строчка была абсолютно бесперспективной, простое соглашательство. Вторая спрашивала, и Вёчью прищурился.
Пальцы снова заплясали в воздухе, вообще-то, он мог надиктовывать послания и конвертировать их в текст через распознавание речи, но вместо этого Вёчью слегка старомодно отдавал предпочтение голографическим клавиатурам.
«Потому что я подумал, ты должна это знать»
Пальцы замерли ненадолго.
«Ты понимаешь, что теперь должна показать ему, кто здесь на самом деле неудачен?»
Терра проплывала перед его носом, и Вёчью с раздражением махнул ладонью по голограмме, перекрывая отображение сразу нескольким группам датчиков – планета замигала и зарябила. Обычно сделать это было сложнее, излучатели были буквально повсюду, но Вёчью уже знал, как повернуть ладонь, чтобы голограмма нарушила свой ход.
«Существа с настолько уродливым геномом и таким количеством рудиментарных частей, привычек и традиций не должны судить тех, кто изначально сделан без оглядки на несовершенный процесс эволюции»
Кажется, он был слегка раздражён.
«Но быть лучше – это наша первоначальная цель и смысл существования, так что как насчёт развития?»